Log in

Testimonial Documented By: Oleg Petrenko

Project Co-ordinator: Nellie Khoroshina

Cover Art & Design: Sarah Scharf

Proof-reader: Shelley Dukes

Translated into English by: Oleg Petrenko

The True stry of Jacob Monin

We met with Jacob Monin in a small house, provided to him and his wife by the Office of Public Housing, South Melbourne.

The master of the house says: “everybody receives flats and we - received--a house, for ‘special services,’ I guess.” This was said with a soft irony, hinting at the old Soviet tradition of bonuses for especially distinguished.

Jacob speaks with humour, has a friendly manner, but, is somehow, a bit reserved.

He speaks slowly, but you notice that - he is a fast thinker. As soon as he saw my confusion: where to sit down in a small kitchen—he nodded to his wife, and she said: “boys, go to the backyard-it is more fun there than to be stuck in the house.” She explained: “we had a bigger unit, but on the second floor; and my husband has a problem with his walking-- that’s why we had to move.”

The garden was light and airy; we sat down to talk. Jacob was enjoying a conversation about pre-war and post-war life, and how he worked as a tinsmith in Bobruisk, and after the war in the Baltic States of the former USSR; how well he earned, how he loved to travel with his wife. And how they have been together—for sixty-five years...The wife was smiling, brought us a treat and began to take an active part in the conversation. Her help was beneficial since as soon as I was trying to fish anything out of Jacob regarding the war it became obvious that he did not feel like chatting.
The reason for his restraint became clear. He understood the purpose of the visit very well and, given his promise to grant me an interview, could not refuse me. But, he, clearly, does not like talking about the war. Shortly after, though, giving it a bit of thought, “warmed up” by his wife and my insistent inquiries, he gave a brief description of his frontline biography.

A story like many. The Germans bombarded the city of Bobruisk from the first days of the war; panic was terrible. The civilians fled, along with the retreating troops. The soldiers were sharing whatever they had—food, water...walking, walking...any mode of transport to get by; so, eventually, “we were out of there”. We managed to go as far as to Kazakhstan and stayed there, working, according to the skills we had.

Jacob was lucky-a local government bakery was recruiting a tinsmith: “that’s how I got myself settled over there. See, an occupation in-demand” ... He smiled--strangely. “Overall, if not for this job-I am not sure we would have survived. And so – I managed to fetch a bit of bread, from work, and to bring it home...well, almost always...” he stopped for a second, hesitating... “and, at home, a whole bunch was waiting for me– the sisters, their friends, girlfriends... I was keeping them alive.” The strange smile he started with, did not leave his face almost the whole conversation; as if he knew some secret, but either too shy to say or did not want to.
There were a lot of massive fights – Belarus was released, paying with blood for every village taken back from the Nazis. Then--Poland, where Jacob was wounded. “It has been a while since then, I would not be able to recall much”—he said, hesitating again.

“But, since you insist...The simplest things – that’s what I remember about the war. As once, while in the evacuation, in Kazakhstan, on one of the occasions of soliciting a loaf of bread, I did not manage to bring it home—I was that hungry that I ate it--all of it --and nearly died. I remember as, later, on the frontlines, I ended up in the same hospital with my father, even we fought in entirely different divisions, even on entirely different fronts. That’s the memory—someone may write a novel on it! And the war itself...Well, war is a war.” He chuckled. “Shoot, kill... They shoot at you—you shoot at them—it’s simple. I don’t understand anyone who likes to talk about it. You are different—you are doing your job—gathering stories...but, do not get me wrong—for a normal individual to recall how he was killing other human beings...it is hard”. “I do not consider myself a hero. I wanted to fight—not in the sense of fighting-but in the sense of defending the homeland -so, I went to the fight, being a seventeen-year-old, voluntarily. Well, then what” ...

He smiled again:“no heroism, just ‘working in the profession,” as always, all my life—just being good at what I do. Only the professions were different-in peacetime--tinsmith, in war-a sniper. In general, I mastered my specialties very well, what can I say.” The crooked smile never left his face, helping to cope with the apparent awkwardness.

Despite all, I stubbornly continued to ask questions--I needed my story.

--“Did you face the Germans directly?”

--“Well, I was a sniper. Most of the time, I saw them through the lenses of my sniper’s rifle. I remember, once, I ran, with everyone, towards a “hand to hand combat” with the Germans. I do not clearly recall how I survived it— my memory is simply blocked.”

--“And how many Germans did you see “through the lenses”? --I was obviously implying—killed.

He perfectly understood my implication. He paused, made an effort to speak. --“ No, I can’t” ...

There were no tears, not like when he recalled the story about the loaf of bread. No tears, just that look...inverted look...like he was seeing his own soul. He paused, again, and I decided that I better change the subject.

--“Tell me about your father.”

--“Oh, that is really an interesting story. After being wounded by a splinter of a grenade, in Poland, I got to the hospital. I was writing letters home, and the family was writing back. They said –it is strange: your father is also in a hospital now, and we are receiving letters from you and him--with the same return address.”

“I started to ask around, and it turned out that my father was in the same hospital with me. Here are the wonders...Then--we met... I do not know how to describe that meeting—such things you may see in the movies. After all, we were discharged from the army, together--since both of us had severe wounds. By the way--you were asking me to recall “things,” about the war? Here we are—after the splinter hit me, my guts-- I’m sorry for the frankness - was on the ground, just fall out; but-terrible luck: all of it... well almost all

of it, was collected and sewn back in--no infection, survived. Though, that splinter still sits inside of me, after the many years that have passed.”

- “And then the war was gone. Everything went on just fine: after all, I had a profession”. He was smiling, again, this time, without bitterness.

- “I have had a wife, family, two sons, grandchildren, great-grandchildren— everything, what people have; by the way—all of them live here.” He clearly looked happy.

“Here we are-- keep talking about war. Look—some tasty cherries my wife bought—help yourself. I better tell you stories about my prosperous life in the Baltic states, after the war. I was making up to 500 roubles a month— huge money, back then. Finished work—and you are free to enjoy yourself—go on a cruise, with the wife”.

Tears stood in the eyes of Jacob Monin, while he was watching his wife walking inside of the house. She was moving slowly, as if carrying away the heaviness of a very long life, and the husband’s jacket, full of military medals and orders, was wrapped around her arm.

Работа по специальности или на войне всё просто

(Секрет Якова Монина)

С Яковом Мониным мы встретились в небольшом доме, выделенным ему управлением государственного жилья, района Южный Мельбурн. Хозяин говорит: ”Всем квартиры дают, а нам вот– видишь – домик, за особые заслуги”. Всё этой с мягкой иронией, намекая на старую советскую традицию премировать особо отличившихся. “Но дали, правда, далеко от Бобруйска (Белоруссия), в котором я родился – аж в Австралии –ну вот и пришлось переехать”. Яков вообще с юмором, дружелюбен, хотя и сдержан.

Ему за девяносто, крупная кисть бывшего жестянщика, крепкое рукопожатие. Идёт, правда, тяжеловато, но видно как быстро ориентируется в ситуации. Увидев моё замешательство — где присесть на небольшой кухне -- кивнул жене и она сказала: “Пойдёмте в сад–там повеселее чем в доме сидеть”.

В саду было светло и просторно, мы сели и завязался разговор. Яков с удовольствием рассказывал о довоенной и послевоенной жизни, как работал жестянщиком в Бобруйске, а после войны - в Прибалтике; как неплохо зарабатывал; как любил с женою путешествовать и о том, как прожили с ней 65 лет вместе. Жена улыбаясь принесла нам угощение, стала принимать активное участие в разговоре. Её помощь оказалось очень кстати, так как словоохтливость Якова заканчивалась, как только я заговаривал о войне, пытясь выяснить интересные факты.

Стала понятна и причина его сдержанности. Он хорошо понимал цель визита и, пообещав, не мог мне отказать. Но вот о войне говорить явно не любит. Потом, подогреваемый женой и моими настойчивыми распросами, немного поразмыслив, дал краткое описание своей фронтовой биографии.

История, как у многих... Бобруйск наш немцы бомбили с первых дней войны, паника была страшная. Гражданские бежали, вперемешку с отступающими частями; мы кое как выбрались, солдаты с нами чем могли делились... Доехали до Казахстана, там работали–делали кто что умел. Мне повезло–на хлебзавод нужен был жестянщик–вот меня и взяли. Видишь, какая нужная специальность. Он как то странно улыбнулся... В общем, если бы не эта работа, не знаю–выжили ли бы. А так, удавалось немножко хлеба вынести, а дома целая орава ждала–сестры, подруги их... подкармиливал, чего уж там. Странная улыбка не сходила у него с лица почти весь разговор; словно знает какой то секрет, но сказать то ли стесняется,то ли не хочет.

Потом призвали в армию–в снайперскую школу в городе Кушка, почти на границе с Ираном. У меня всё хорошо получалось–рука твёрдая, глаз хороший, не трус. А что ещё надо – готовый боец. Правда дисциплина маленько хромала – любил в самоволки бегать– барышни, танцы. Тут он уже улубнулся по настоящему, мечтательно. Я закончил школу снайперов успешно и по окончании подготовки был направлен служить в Белорусскию, под командование Маршала Рокоссовского. Было много тяжёлых боёв, Белоруссию освобождали, платя кровью за каждую отвоёванную у фашистов деревню. Потом – Польша, там был тяжело ранен.

Давно это было, А, если уж вспоминать...Вспоминаются самые простые вещи – как в эвакуации, раздобыв булку хлеба, до дома её не донёс, всю от голода съел, а потом чуть не умер.

Вспоминается как попал с отцом в один госпиталь, хоть и воевали совсем на разных фронтах и в разных родах войск. Вот это так воспомиинание – хоть роман пиши. А сама война...ну её к дьяволу: стреляют, убивают...в тебя стреляют – ты стреляешь -- всё тупо, просто. Вообще не понимаю тех, кто любит об этом говорить. ...у вас работа – сбор информации, но не обессудьте, нормальному человеку, вспоминать, как убивал – тяжко, ох как тяжко.
Я героем себя не считаю. Хотел воевать, не в смысле воевать – а Родину защищать – вот и пошёл, хотя повестки и не было, а лет было всего семнадцать. Ну а дальше что...он усмехнулся – никакого героизма, просто “работа по специальности”, как в общем то – всю жизнь.Только специальности разные – в мирное время жестянщик, в войну – снайпер. В общем – о своил профессию, что тут сказать... кривоватая улыбка так и не сошла у него с лица, помогая справится с явно испытываемой неловкостью.

Я упорно продолжал расспрашивать Якова.

--С немцами приходилось сталкиваться напрямую?

--Ну я снайпер–в основном видел их в прорезь прицела. В атаку ходил пару раз, как все: как уцелел–не знаю, жутко вспомнить.

--И скольких ”увидели в прорезь“?

Он помолчал, сделал над собою усилие.

--Нет, не могу об этом...

...слёз на лице, как при воспоминании о съеденной булке хлеба не было, только какой то ушедший в себя взгляд. Он снова замолчал и я решил, что лучше переменить тему.

Расскажите об отце. О, это интересный случай. После ранения осколком гранаты в Польше, я попал в госпиталь..писал домой – а из дома ответили, что твои и отца письма имеют один и тот же номер полевой почты–один и тот же номер?! Я стал спрашивать, оказалось– отец лежит в этом же госпитале. Вот чудеса...встретились, даже не знаю как эту встречу описать–такого и в кино, наверное, не бывает. Потом вместе нас комиссовали–и у меня и у него были тяжёлые ранения: ..мои кишки, уж извините за натурализм–на землю прямо вывались, но–страшно повезло–все ...ну почти все...собрали, зашили, никаких инфекций - выжил. Правда, мой осколок, так до сих пор во мне и сидит–уж сколько лет прошло.
А потом–потом всё нормально было после войны. Специальность была нужная. Он снова улыбался, но теперь уже без горечи. Жена, семья, два сына, внуки, правнуки–всё как людей, все здесь.

Да что мы всё–о войне да о войне . Угощайтесь, вот – очень вкусную черешню жена купила. Я вам лучше о послевоенной Прибалтике расскажу – красота, а не жизнь. Мог 500 рублей в месяц заработать – и на пароход, на эксурсию, с женой. Хорошо то как...

В глазах у Якова Монина стояли слёзы. А может от ветра ...
Powered by Wild Apricot Membership Software